1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
$14.4
Михельсон Леонид ВикторовичМихельсон Леонид ВикторовичФридман Михаил МаратовичФридман Михаил МаратовичУсманов Алишер БурхановичУсманов Алишер БурхановичПотанин Владимир ОлеговичПотанин Владимир ОлеговичТимченко Геннадий НиколаевичТимченко Геннадий НиколаевичМордашов Алексей АлександровичМордашов Алексей АлександровичВексельберг Виктор ФеликсовичВексельберг Виктор ФеликсовичЛисин Владимир СергеевичЛисин Владимир СергеевичАлекперов Вагит ЮсуфовичАлекперов Вагит ЮсуфовичХан Герман БорисовичХан Герман БорисовичРыболовлев Дмитрий ЕвгеньевичРыболовлев Дмитрий ЕвгеньевичПрохоров Михаил ДмитриевичПрохоров Михаил ДмитриевичАбрамович Роман АркадьевичАбрамович Роман АркадьевичАвен Петр ОлеговичАвен Петр ОлеговичМахмудов Искандар КахрамоновичМахмудов Искандар КахрамоновичРашников Виктор ФилипповичРашников Виктор ФилипповичАбрамов Алексанр ГригорьевичАбрамов Алексанр ГригорьевичНесис Александр НатановичНесис Александр НатановичКантор Вячеслав ВладимироваичКантор Вячеслав Владимироваич
$2.2
Гуцериев Михаил СафарбековичГуцериев Михаил Сафарбекович

“Я никогда не торговал Россией”, — Михаил Гуцериев, предприниматель

Главная / Гуцериев Михаил Сафарбекович / Персональные интервью / “Я никогда не торговал Россией”, — Михаил Гуцериев, предприниматель
Что делал Гуцериев в Лондоне и почему он решил вернуться в Россию
Версия для печатиPDF-версия

Что делал Гуцериев в Лондоне и почему он решил вернуться в Россию, бизнесмен рассказал изданию.

Михаил Гуцериев стал первым крупным российским бизнесменом, вернувшимся из лондонского изгнания в Россию. Вот уже неделя, как он каждое утро приезжает в офис “Русснефти” на Пятницкой улице. На кабинете табличка — “Михаил Сафарбекович Гуцериев”. В интервью “Ведомостям” он сказал, что пока не решил, станет ли, как и прежде, президентом нефтяной компании, но намерен принимать самое активное участие в ее развитии.

Начну в четвертый раз

— Летом 2007 г. вы уехали из России, громко хлопнув дверью. В нашем телефонном разговоре сказали тогда, что “противно вести бизнес в России”. Почему вы возвращаетесь?

— Я знал, что рано или поздно вернусь. Решением Высшего арбитражного суда все налоговые претензии сняты, обвинений в незаконном предпринимательстве больше нет. Правоохранительные органы поступили по закону. Я благодарен президенту Дмитрию Медведеву и премьер-министру Владимиру Путину за то, что они разобрались в ситуации и полностью восстановили справедливость. Без них вопрос моего возвращения не решился бы никогда. Я отдаю себе в этом отчет. Это было согласовано, и спасибо им. Не хочу, чтобы это выглядело как лесть, но я им буду признателен за это всю жизнь.

— И теперь вам вести бизнес в России уже не противно?

— Бизнес вообще не очень приятное занятие. В России свои особенности: нашей рыночной экономике от силы 15 лет. Сейчас бизнес по уровню развития опережает правоохранительную и судебную системы, оставшиеся на уровне советской ментальности. Произошел разрыв.

Право собственности должно быть свято, как Конституция, Библия и Коран. Тогда в стране будут длинные деньги, заработают инвестиционные механизмы. Как только это право будет закреплено, никто не будет уезжать и вкладывать деньги в чужие страны. Я верю, что все изменится.

— Не боитесь новых преследований? Недаром ведь в России есть поговорка: был бы человек, а статья найдется.

— Я уже ничего не боюсь. Я три раза все терял и начинал сначала. Начну теперь в четвертый. Верю президенту и премьеру. Для меня Россия не только место, где я родился и вырос, это мой образ жизни. Я прожил здесь 50 лет и еще 100 проживу. Мой основной язык — русский. Не хочу бить себя в грудь и кричать о патриотизме, но для меня Россия — не пустой звук. Я рад, что вернулся. Я был на кладбище, где похоронены мой сын, брат и родители. Три года я не мог этого сделать. Это был один из аргументов в пользу того, что я должен приехать.

У меня достаточно денег, чтобы спокойно жить за границей. Но ведь и лошадь, и корова живут, их кормят и поят. А мы люди. Если я буду думать: забрал миллиарды и уехал — а кто в России останется?

— Большинству русских бизнесменов, живущих в Лондоне, такой патриотизм непонятен.

— Это не патриотизм, это, если хотите, мужское самолюбие. Сидеть в Лондоне и наблюдать за событиями в России? Посидели, выпили, всплакнули о березках, помитинговали и разошлись? Это не для меня.

В один из очень тяжелых моментов я подумал, что никогда ни я, ни мои дети больше не будут жить в России. Думаю: что же это такое! Прямо как в романе Маркеса “Сто лет одиночества”: у деда все отняли, и он умер в ссылке, отец в лагерях сидел, дом конфисковали, у меня три раза все отнимали, сначала в Грозном сепаратисты, потом в Москве… Нет, хватит испытывать судьбу!

Но все же решил через суды добиваться реабилитации моего имени. Я не хотел, чтобы моя фотография висела в Интерполе, чтобы мои дети это видели. Я знаю, что невиновен, но какой-нибудь пограничник в Бельгии этого не знает и моего сына стал бы более тщательно проверять.

Не хочу быть политическим беженцем

— И когда начали думать о возвращении?

— Первые шесть месяцев на душе было очень тяжело. Это невозможно описать словами: я в Лондоне, а мой мальчик умер в Москве, и приехать я к нему не могу, потому что в розыске.

Я виню себя до сих пор, что не забрал Чингисхана с собой в Лондон, как младшего сына. Я оставил его в Москве только для того, чтобы он увидел своими глазами маразм, творимый в России судьями и чиновниками. Его вызывали на допросы в следственный комитет. Думаю, пусть сделает выводы на будущее, закалится. Ему в этой стране жить и работать, возможно, придется с таким столкнуться, и он должен быть готов.

— Его смерть была действительно несчастным случаем?

— Да, это был несчастный случай. Он погиб в автомобильной катастрофе, это показали экспертизы в Москве и Баку.

— Как вам удалось это пережить?

— Я находился в очень тяжелой морально-психологической ситуации. Был обязан найти силы выйти из нее.

В юности любил стихи сочинять, писал в стол. В Лондоне у меня появилось время все это систематизировать. Получилось 400 стихотворений, написанных в разное время, часть из них — в Англии. Объединил их в два сборника. Вот, к сожалению, уже четыре месяца стихи не пишу, работы много. Опять, как в юности, стал играть на скрипке, учился игре на фортепиано, стал больше читать, занимался живописью, окончил фотошколу. Английский выучил. Занимал себя по 20 часов в сутки.

Днем — бизнес, создал большую компанию GCM Global.

В Лондоне, кстати, впервые натолкнулся на мысль, что 50% уделяю бизнесу, а 50% — себе. А в России я 20% бизнесу уделял, а 80% — противостоянию. Я очень благодарен Великобритании, ее юридической системе, защищавшей меня.

— Почему вы не просили в Лондоне политического убежища?

— Мои адвокаты настоятельно советовали это сделать, но я не политический беженец и не хочу им быть. Это неприемлемо для меня, даже если бы мне грозили экстрадиция и тюрьма в России. Против меня незаконно возбудили уголовное дело и незаконно преследовали, а если я попрошу убежище, то, значит, соглашусь с теми, кто меня преследует. Да, я торговал многим: водкой, шерстью, одеждой, акциями, заводами, золотом, лесом, вином, нефтью, газом, бензином, недвижимостью. Но никогда не торговал Россией и делать этого не буду. Для меня это свято. Никогда не просил и не буду просить чужого гражданства, хотя предлагали несколько стран бывшего СССР. Даже готовы были привезти паспорт в Лондон.

Евтушенков помог бескорыстно

— А что вы предпринимали, чтобы вернуться? С кем вели переговоры?

— Я ничего не предпринимал. Просто все встало на свои места.

— Неужели никто не приезжал к вам в Лондон и не предлагал свои посреднические услуги по возвращению?

— Приезжало много людей, выдавали себя за таких посредников, обещали помочь моему возвращению. Наверное, хотели денег. Ни с кем из них я не стал иметь дело, всем говорил одно: мне нужно прекращение уголовного преследования по реабилитирующим основаниям.

Спасибо [совладельцу АФК “Система”] Владимиру Евтушенкову и [главе Сбербанка] Герману Грефу, которые участвовали в процессе моего возвращения и снятия с меня обвинений. Учитывая, что Сбербанк является главным кредитором “Русснефти”, мнение Грефа было ключевым. Я благодарен ему за поддержку данного проекта.

— Каким образом они помогли вернуться?

— С Евтушенковым я встретился в Лондоне в конце 2009 г., когда уже все налоговые претензии с меня были сняты. Все суды еще в 2008 г. прошли. Евтушенков даже не знал, что “Русснефть” возвращается ко мне. Он со мной советовался, как лучше управлять “Башнефтью”. Разговор зашел и о моем возвращении, о том, как правильно донести до чиновников то, что меня несправедливо осудили. Евтушенков бескорыстно решил мне помочь. Он сыграл не последнюю роль, чтобы довести правду до высокопоставленных чиновников. Личного интереса у него не было, он помог очистить мое имя и ничего за это не просил.

— А акции “Русснефти”?

— Если бы они тогда поставили условие: ты нам долю в “Русснефти”, а мы решим твой вопрос с приездом в Россию — я бы на это не пошел. А акции “Русснефти” я им сам предложил. Со мной нельзя разговаривать с позиции силы или ультиматумы ставить. Я гибкий, со мной можно договориться и на рыночных, и даже на нерыночных условиях, но только не методом давления. Евтушенкову я сначала бесплатно предложил 49% “Русснефти”, учитывая, что там долгов $7 млрд и рыночная стоимость компании равна нулю. Но он отказался и заплатил $100 млн.

— Почему другим российским бизнесменам, скрывающимся от преследования в Лондоне, не удается решить вопрос с возвращением, а вам удалось?

— Это судьба. Так легла карта. Я играл, и мне повезло. Считаю, что все, кто уехал за границу, в том числе и я, виноваты в этом. Я должен был вовремя и правильно сориентироваться, но допустил ошибки, не смог вовремя разобраться в сложившейся ситуации, предпринять правильные действия. Я пытался, но, значит, не до конца был настойчив, хитер и умен. Где-то виновата моя гордыня, я держался особняком, агрессивно покупал активы. Все, что было мною в России создано, вызывало у многих зависть.

— С кем из русских бизнесменов общались в Лондоне?

— Общался в основном с людьми творческих профессий. С поэтами, писателями и музыкантами. Я был удивлен, когда увидел, что почти весь творческий бомонд Лондона — русские. Причем они живут в бытовом плане не очень хорошо, но говорят, что здесь больше возможностей раскрыться таланту.

— Как вы думаете, вслед за вами из Лондона еще кто-то вернется? Например, Евгений Чичваркин?

— Мне кажется, что в случае с Чичваркиным все разрешится для него благополучно.

— И все-таки оказаться в Лондоне с $3,5 млрд кэша на руках для многих мечта.

— И что? Ну тратил бы я в Лондоне $1 млн в месяц, $12 млн — в год, а за 10 лет всего $120 млн. Это скучно и примитивно.

— То есть королевства маловато?

— Дело не в количестве денег. Мне нравится сам процесс созидания. У меня нет в Англии дворцов, только квартира, здесь дети учатся. Быт меня мало интересует, я могу жить между кухней и спальней. Но с 13 лет каждое утро я просыпаюсь с мыслью, как заработать лишний рубль.

В Лондоне я был невыездной: трудно управлять бизнесом по скайпу и телефону. Это была главная проблема. Но я сделал невозможное. Оказалось, что можно создавать компании в разных странах по телефону. Главное, чтобы на другом конце трубки были порядочные люди.

— Куда вы инвестировали деньги?

— $1 млрд я вложил в нефтяные месторождения в Азербайджане, еще $160 млн — в Мавританию, а в остальные страны — еще $1 млрд. В Турции большой сельскохозяйственный бизнес: гранатовые и апельсиновые плантации, парники площадью 1 млн кв. м. В Турции же построил отель. В Киеве и Лондоне у меня коммерческая недвижимость, в Казахстане в этом году начну добывать нефть. Оборот GCM Global — $1 млрд.

Не собираюсь никому мстить

— Считается, что виновником ваших проблем является вице-премьер Игорь Сечин, который за эти годы только укрепил позиции. Не опасаетесь повторения истории?

— Я слышал такую версию много раз, но у меня нет никаких доказательств, что команда была дана от него. Я не могу этого утверждать. Я не думаю, что за проблемами “Русснефти” стоял он и что он будет это делать впредь.

Мы общались с ним по рабочим вопросам, и ничего плохого от него я не видел. Весной 2007 г. я случайно встретил его в администрации президента. Он сам ко мне подошел, спросил о делах и был очень дружелюбен.

— Ну да, а спустя несколько месяцев вам пришлось срочно продать “Русснефть” и уехать…

— Через несколько дней после продажи “Русснефти” я со своим товарищем ночью сел в машину, и утром мы уже были в Минске. По очереди за рулем сидели. В Минске меня уже ждал частный самолет, и я улетел.

— Отчаянный поступок. Ведь у вас была подписка о невыезде.

— Ну что делать! Глаза боятся, а руки делают.

— Проблемы с правоохранительными органами у “Русснефти” начались осенью 2006 г. В чем причина?

— Это был системный наговор. Думаю, сыграла совокупность факторов. Все как снежный ком росло не один год. С одной стороны, бурное развитие компании, рост запасов, агрессивное приобретение новых активов. С другой — мое этническое происхождение, вероисповедание, наконец, моя успешность без какого-либо административного ресурса. Все это — на фоне тлеющей войны на Кавказе, сложной ситуации в Чечне и Ингушетии.

Сегодня я уже перестал все это анализировать, смысла нет! Я не хочу никому мстить. Впереди гордыни идут затраты, а тщеславие — самая дешевая монета в мире.

— На заседании Совбеза в 2005 г. Путину показали список из российских нефтяных компаний, где “Русснефть” оказалась первой по приросту запасов. Говорят, Путина это сильно возмутило. Особенно учитывая тот факт, что часть активов “Русснефть” приобрела у опального ЮКОСа.

— Я в это не верю. Не хотели — не дали бы купить. И не думаю, что моя персона настолько интересна Путину. У нас с ним разные весовые категории.

— А еще возникала тема с финансированием боевиков.

— Да меня бы уже давно привлекли к уголовной ответственности, если бы я хоть один доллар отправил боевикам! И правильно бы сделали. За участие в освобождении заложников в Беслане я был приговорен боевиками по шариатскому суду к казни. Этот приговор — честь для меня. Я был с осетинскими детьми, а не с террористами. Это снимает все подобные вопросы.

— Есть еще версия, что Gunvor хотела получить экспорт нефти “Русснефти”?

— Нет. Это было бы невозможно. Мы всегда работали только с Glencore, все экспортные контракты были заложены.

— Вы объяснили продажу “Русснефти” беспрецедентным давлением на вас и вашу семью. Как это было?

— Возбудили 70 уголовных дел. Сейчас все они закрыты. Постоянно шли обыски у меня дома, у топ-менеджеров “Русснефти”.

За моим домом установили слежку. Под окнами посадили приставов, сидят, мерзнут. Я их пригласил подняться в дом, погреться и перекусить, а они — “не положено”. Когда начинаешь переживать, болит сердце, мучают сомнения, без конца прокручиваешь в памяти слова, поступки, ситуации. Главные враги внутри нас… Меня до такого состояния довели, что я целых три месяца не думал о женщинах! (Смеется.)

Я не мог находиться в моей “Русснефти”, пока там шли обыски… Уезжал в торговый центр “Фестиваль” на Юго-Западной, снимал кинозал, заказывал пиво, попкорн. Смотрел фильмы в одиночестве. Так же, как в детстве, когда на первые заработанные деньги скупил все билеты на последний сеанс и сидел в зале со своим школьным другом.

Не надо искать кавказский след

— Может, ваше возвращение связано со сложной ситуацией на Кавказе? Медведев на совещании в Махачкале 1 апреля предложил бизнесменам — выходцам с Кавказа “тряхнуть мошной и потерять некое количество денег на финансирование родных республик”.

— Не надо искать в моем возвращении никакого кавказского следа. Только решения судов и добрая справедливая воля президента и премьер-министра страны. Если президент считает, что надо тряхнуть мошной, то мне об этом скажут, но пока никто со мной это не обсуждал. Мой возврат в Россию никогда не связывали с темой Северного Кавказа, и ни один из руководителей региона, как я знаю, не участвовал в процессе моего возвращения. Я тратил на благотворительность в России по $50 млн в год личных средств, в том числе и на Северный Кавказ. В Чечню в 2004-2006 гг. я инвестировал десятки миллионов долларов и ни одну секунду об этом не пожалел. После трагедии, которая произошла в республике, мы обязаны помогать чеченскому народу.

— Если вас попросят пойти спецпредставителем по Северному Кавказу, вы согласитесь?

— Конечно, я это сделаю, если будет решение руководства страны. Но сам я этим заниматься не хочу, и никаких идей насчет этого у меня самого нет. Я бизнесмен и хочу заниматься бизнесом, мне еще надо отдать долги “Русснефти” в $7 млрд.

— Будете ли вы встречаться с нынешним президентом Ингушетии Юнус-Беком Евкуровым?

— Если Евкуров захочет, встреча будет. Но пока не планировал.

— Как вообще можно решить проблему Северного Кавказа?

— Должен быть системный комплексный подход в ближайшие 20 лет, от подготовки кадров до инвестиций в идеологию и культуру. Политическое условие: действие формулы, в которой знаменателем является закон, а числителем идеология, и не важно какая — религия, коммунизм, демократия или доллар. Если не работает знаменатель — формула мертва.

На Кавказе есть земля, люди, которых нужно учить. Надо готовить кадры здесь и за границей, создавать рабочий класс, не существующий с момента развала СССР, растить трудовые ресурсы, которые будут производить продукцию, конкурентоспособную на рынке.

В 1991 г. развалился Советский Союз, а когда что-то разваливается, тараканы лезут из щелей. Эта территория оказалась наиболее уязвимой. Я помню прекрасно, как это все было. В грозненских сизо и тюрьмах начался бунт: в декабре 1991 г. на улицах оказались тысячи заключенных, в городе начались убийства и беспредел, захваты воинских частей, и оружие оказалось в руках у населения. На овощном рынке прямо на прилавке посреди фруктов и овощей продавались пистолеты и лимонки. На моих фабриках в Грозном работало 17 000 человек, и все они в один миг оказались на улице, когда в мае 1992 г. мне пришлось закрыть все фабрики. Куда они пошли, оказавшись без хлеба и денег? А по всей республике полмиллиона людей выбросили на улицу. Конечно, будут бандитизм, похищения, терроризм.

— Но на восстановление экономики кавказских республик потребуются десятки миллиардов долларов.

— Но это надо делать. Другого выхода нет. Когда твой ребенок болеет, ты будешь покупать лекарства столько, сколько потребуется. Но главное другое: необходима нравственная сопричастность всех россиян к событиям на Кавказе. Москвич должен остро переживать за погибших от теракта в Назрани, а чеченец — за погибших в Москве.

Я понял, что боевики все равно обречены, когда много лет назад по просьбе РПЦ участвовал в переговорах по освобождению православного священника. Он не дожил до освобождения, погиб в плену, а террористы все равно торговались, пытаясь продать его тело за $100 000. Это потрясло меня больше всего.

Террористы тоже боятся. Они от страха кричат: Аллах с нами!

Нужны нестандартные решения

— Почему в 2007 г. вы продали “Русснефть” именно Дерипаске?

— Я составил список из шести вероятных претендентов, а напротив каждого — четыре квадратика: деньги, административный ресурс, интерес к нефти и оперативность. И ставил плюсы и минусы. У Дерипаски было четыре плюса. Например, “Газпром” обладал и деньгами, и административным ресурсом, но долго тянул бы с оформлением сделки, да еще бы дисконт просил за налоговый риск. А мне нужно было быстро. И я сам к Дерипаске обратился. В итоге я выручил за “Русснефть” чистыми $2,8 млрд.

— Правда ли, что посредником в сделке выступил Сулейман Керимов? Сначала “Русснефть” висела на его офшорах?

— Нет, неправда. Керимов был в курсе сделки, помогал мне и Олегу [Дерипаске]. Выступал гарантом.

— Участвовала ли Glencore в сделке?

— Разумеется, я получил от Glencore письменное разрешение на сделку. Glencore вложила в Россию $2 млрд. Таких инвесторов надо уважать. По соглашению между нами Glencore либо должна была со мной выйти, либо выкупить мою долю в 100%. Она не сделала ни того ни другого и осталась с новым партнером.

— А почему вы вернулись в “Русснефть”? Огромный долг, добыча падает, нужна вам была эта головная боль?

— У меня не было выбора. У нас с Дерипаской было соглашение: если в течение двух лет он не получает разрешение ФАС на сделку или происходит форс-мажор, я обязан выкупить “Русснефть” назад. На этом настоял Дерипаска. Он был уверен, что за три дня получит разрешение ФАС. Видно, кто-то не очень хотел пускать его в нефтяной бизнес, раз сделка так и не была одобрена ФАС. Я компенсировал Дерипаске потери за два года. Цена была договорной. Он же не получал дивидендов все это время.

— Если бы не было такого соглашения о развороте сделки, вы стали бы возвращать “Русснефть”?

— Нет. Смысла не было. Проще было бы создать новую компанию.

— Уже неделю работаете в офисе. Какие ощущения? Как обстоят дела в компании? За что первым делом взялись?

— Ситуация очень сложная. Добыча упала с 14,8 млн до 11,2 млн т, долги выросли с $2 млрд до $7 млрд. Сегодня компания способна лишь обслуживать свой долг. Нужны нестандартные решения, неординарные мысли.

Мы приступили к рефинансированию долга: продлили до 1 ноября погашение кредита Сбербанку на 14,7 млрд руб., а полностью долг Сбербанку погасим до 2015 г.

До конца этого года “Русснефть” только за счет внутренних ресурсов поднимет добычу на 1 млн т, а к концу следующего года добыча компании составит уже 15 млн т. В ближайшие несколько лет планирую поднять добычу до 20 млн т, а прибыль довести до $1,5 млрд.

Предполагаю, что в течение двух-трех лет “Русснефть” объединится с “Башнефтью” и появится большая компания с добычей 30 млн т нефти в год и запасами 1 млрд т нефти. В перспективе мы рассматриваем IPO объединенной компании. Какой у меня будет там пакет, станет понятно после оценки активов.

А пока мы присматриваемся к зарубежным и российским нефтегазовым активам. Через неделю может быть первая сделка, а в течение трех-четырех месяцев “Русснефть” приобретет еще несколько небольших компаний. Будем работать над повышением капитализации и снижением долга, сокращением затрат и себестоимости, но это не коснется зарплат сотрудников.

— И все же почему “Система” стала акционером “Русснефти”? Чтобы вас понадежнее пристегнуть? Или Евтушенков фронтирует крупного чиновника, с помощью которого решался вопрос о вашем возвращении?

— Никого он не фронтирует. Повторюсь: я сам предложил Евтушенкову стать акционером “Русснефти” при условии, что у меня останется операционный контроль. Это сильный, влиятельный и умный партнер, и мне выгодно слияние с “Башнефтью”.

Кстати, вопрос о фронтировании возникал. Я предлагал Евтушенкову оформить акции “Русснефти” на офшор, чтобы сделка прошла быстрее. На что он сказал: чтобы избежать домыслов и разговоров, надо оформить на публичную “Систему”, где Евтушенков владеет более 60%, остальное — у западных инвесторов. Поэтому сделка и затянулась на четыре месяца, мы хотели ее в январе завершить. Сейчас никто не скажет, что Евтушенков покупал акции не для себя, а для кого-то.

— А кому-то еще вы предлагали долю в “Русснефти”?

— Никому, кроме Евтушенкова. Я очень хорошо его знал, покупал у него раньше активы. Он сложный партнер, но очень порядочный. Мы с ним всегда обо всем договоримся.

— Почему именно 49%?

— Это справедливо. У “Русснефти” долгов $7 млрд, если бы долг был $2 млрд, то я продал бы “Системе” 10%. Я же считаю свои вложения, понимаю, что у компании еще 10 лет не будет дивидендов. Я сразу просчитал, что 100% не потяну. Сбербанк, как крупнейший кредитор, получил еще 2%, они в залоге у “Русснефти” с правом выкупа через три года.

— Какие у Сбербанка и “Системы” права — по назначению менеджеров, по корректировке стратегии?

— Новый совет директоров (по пять от Гуцериева и “Системы” и по два — от Сбербанка и Glencore ) еще не собирался. На первом же заседании эти корпоративные вопросы будут решены. Контроль управления останется за мной, “Система” и Сбербанк настояли, чтобы я сам назначал менеджмент. Я настаивал, чтобы финансовый контроль был за “Системой”. Но Евтушенков отказался, он полностью мне доверяет, уговаривает меня возглавить “Русснефть”. Но я пока этот вопрос для себя не решил.

— На какой компромисс вы в итоге пошли с Glencore?

— Предполагаю, мы с Glencore подпишем соглашение, по нему трейдер конвертирует долг “Русснефти” и пакеты акций почти всех производственных “дочек” в акции новой объединенной компании.

— Какую долю?

— Это станет понятно после оценки. Glencore и в объединенной компании будет заниматься продажей нефти и нефтепродуктов. Мы заключили с Glencore экспортный контракт с открытой датой, до момента полного погашения долга перед трейдером.

— Не оспаривает ли это “Система”, не предлагает собственных трейдеров? С “Башнефтью”, например, работает Letasco.

— Обязательное условие Евтушенкова и Грефа было в том, что все права Glencore должны быть учтены в полном объеме. Я буду только рад, если Glencore будет как-то участвовать в управлении “Русснефтью”, но что тут делать? Долги делить?

Мы сделаем большую международную компанию, если власть будет только равнодушно наблюдать. Больше от нее ничего не требуется.

— В Москве у вас и вашей семьи много недвижимости — “Чайка плаза”, Смоленский и Петровский пассажи, активы Моспромстроя. Есть угольные активы. Что-то собираетесь продавать?

— Я вообще ничего, кроме “Русснефти”, не продавал, да и ее, как видите, вернул. И продавать не собираюсь. Все, что мы с братом Саит-Саламом и племянником Микаилом Шишхановым зарабатывали, мы вкладывали в недвижимость. Сейчас Саит-Салам строит крупнейший в мире торговый бизнес-центр на Варшавке — 1 млн кв. м. Есть и другая недвижимость.

— Sunday Times оценила ваше состояние в 1,3 млрд фунтов. Делали ли вы когда-нибудь оценку того, что у вас есть?

— Я никогда этого не делал, но думаю, чтобы все это обойти пешком, понадобится три года.

— Большую часть времени будете теперь проводить в России?

— Буду постоянно перемещаться между Москвой, Лондоном, Баку, Казахстаном, Украиной. Но большую часть времени буду проводить в Москве, пока дела в “Русснефти” не наладятся. Нужны нестандартные решения, быстрота, агрессивность — в этом и есть суть бизнеса. Заставить людей рядом поверить в этот абсурд, а потом его превратить в реальность. Это состояние души, образ жизни: утром с удовольствием едешь на работу, а вечером с нетерпением ждешь наступления нового рабочего дня.

Ваша оценка: Нет Средняя: 5 (1 голос)